Если вы хотите, чтобы вас знали незнакомые, живите в деревне!

...Когда я был мальчишкой, любимые родители, чтобы оторвать сына от "плохих" городских друзей, отправляли меня на маленький хуторок недалеко от железнодорожной станции Парогре. Его хозяевами были простые деревенские труженики, латыши. Воздух, природа, простая и далёкая от рижской жизни атмосфера - всё это должно было содействовать моему "исправлению". А основной инструмент в этом процессе - труд!

Хозяйка или хозяин всегда встречали меня на станции (помню лишь имя хозяйки - Ингрида, а хозяина звали Карл, они на этот период становились как бы моими хозяевами). И оттуда на телеге или на мотоцикле доставляли дорогого городского гостя прямо на место его трудового отпуска. Мне больше нравилось на телеге, потому что хозяйка разрешала брать вожжи и "управлять" лошадью, - это было очень интересно! В качестве "водителя кобылы" я чувствовал себя как какой-нибудь важный барон! Хозяин же, когда вёз меня на заднем сидении старого мотоцикла, то хотел, наверное, отбить все мои внутренности: выбирал дорогу поухабистее, и чем крепче я держал его за бока (чтобы не вылететь из "седла"), тем громче он смеялся. Но в любом случае, через полчаса я уже был на хуторе.

От одного хутора до другого порой несколько километров. Иногда соседское хозяйство располагалось довольно близко. Латвийский хутор отличался от русской деревни своей обособленностью. За покупками хуторянам надо было ездить довольно далеко - в районный центр. Налоги государству хуторяне платили сельхозпродуктами и живностью. В большинстве своём латвийские фермы-хутора существовали при всех властях, являя собой пример тяжкого крестьянского труда в своем "натуральном хозяйстве", они даже не были "раскулачены" и сметены революцией. Эти изолированные семейные хозяйства были совершенно не похожи на российские крестьянские дворы.

Добротный кирпичный дом, иногда даже в два этажа. Я бывал лишь на первом этаже, где была кухня со старомодной плитой на дровах и ещё одна общая комната, как бы столовая. Спальни хозяев были на втором этаже. У дома под аккуратными стоками всегда стояли бочки с дождевой водой. Во дворе был хлев - большое отдельное помещение для коров и лошадей с обязательным сенохранилищем наверху. (Жаль, что сельские лошади не были приучены к верховой езде, а то я бы погарцевал от души!) У свиней тоже было своё просторное "жилище". В деревянном сарайчике жили куры. Были в хозяйстве и овцы, и несколько коз. И, конечно же, косилка, телега, старый трактор и много всего другого, нужного для работы на земле. Замечу, что всюду - и в хозяйском доме, и во дворе - было аккуратно и чисто, прямо как на картинке!

Особое место в хуторском хозяйстве занимал погреб. Зимой сюда складывали лёд, нарезанный на озере, и укрывали его как следует сеном. Этот лёд сохранялся до следующей зимы, погреб таким образом вполне успешно заменял холодильник. Там хранили всё, нуждавшееся в холодной свежести: от молочных продуктов до антоновских яблок. Хуторской холодильник давал приют множеству продуктов. Тот, кто ни разу не пробовал деревенской сметаны из погреба и не хрустел холодной антоновкой "со льда", не отведал солёной капусты, огурчиков и мочёных яблок, многое потерял в своей жизни - он был лишён удивительной прелести натуральной (или, как сейчас говорят, экологически чистой) деревенской еды. Настолько всё было аппетитно, и впечатления остались такие яркие, что я пишу сейчас, чувствуя во рту изумительный вкус этих деревенских яств. 

Недалеко от дома - колодец. Чтобы набрать из него воды, требовались умение и сноровка, которых у меня поначалу, естественно, не хватало. Отпустив нечаянно ручку с цепью, на которой поднималось или опускалось ведро, пустое или полное, вполне можно было покалечиться, потому что "неуправляемая" ручка начинала бешено крутиться! Несчастного случая со мной у колодца не произошло ни разу, но близок я был к нему неоднократно.

Помогло мне трудовое хуторское перевоспитание или нет, до сих пор не знаю. Но на всю жизнь я благодарен хозяевам хутора за то, что "в поте лица своего" я познал у них все сельские работы, кормил животных, доил коров... Ещё я сеял, полол, делал на сепараторе масло, коптил рыбу и мясо. Я даже научился водить их допотопный трактор! Очень привлекала меня и сеноуборочная машина с большим ржавым сиденьем. 

Вокруг хутора - поля, довольно много земли. Лес - где-то в тридцати минутах ходьбы, рядом с Даугавой. Возили оттуда дрова - запасали топливо на зиму, да и летом они нужны были (ведь газовых или электрических плит на хуторах не было). Собирали в лесу чернику, землянику, бруснику, ближе к осени - орехи. Кстати, хозяйские козы были избалованы дарами леса. После каждого похода туда я всегда приносил им ветки орешника - их любимое лакомство. Они налетали на меня и нежно бодали, как будто просили побыстрее угостить их веточками, которыми я их дразнил, высоко поднимая над головой. 

А как замечательно было после трудов праведных поваляться в высокой траве, как приятно было смотреть на камыш, который волновался от ветра на берегу Даугавы. Как важно было дослушать кукушку, которая что-то вещала мне с противоположной стороны реки... Всё это было особенно приятно усталому человеку, каким я себя тогда чувствовал. Именно в деревне я впервые по-настоящему научился ценить отдых. 

Условия на хуторе были спартанские. Душ заменяла бочка, вода в ней (по идее) должна была нагреваться от солнца. Допотопный душ с верёвочкой, потянул за неё и... Если было солнце на небе - на тебя лилась тёплая водичка, если светило отдыхало - вода была холодная как лёд! Всё "помывочное" сооружение состояло из бочки над головой, заборчика вокруг и дверцы со ржавым крючком. Когда мылся хозяин (а он был довольно высокого роста), то над заборчиком торчала его голова, ну а голые ноги по колено демонстрировали во время "омовений" всё. Интересен был "демократический" порядок наполнения бочки колодезной водой: каждый заботился о себе сам. Ох, тяжёлое это было занятие, так как, с трудом вытянув ведро из колодца (а в моём случае - расплескав на себя ледяную воду), надо было, балансируя на приставной лестнице, подняться (где-то ступенек пять) и вылить ведро в бочку. Желательно утром - в надежде на согревающий эффект солнца. Иногда кто-либо из старших просил помочь в этом трудоёмком процессе. 

Была на хуторе и каменная маленькая банька, где можно было попариться от души. Хозяин научил меня всем премудростям банного процесса, в ходе которого использовались берёзовые и дубовые веники. Я научился нарезать веник, подбирая "правильные" ветки, вымачивать его и ещё, конечно, пить после баньки холодную брагу (всего один стакан!). Парились сильно, но я к этому был приучен и в Риге во время еженедельных походов в баню вместе с папой. В хуторской баньке я как-то увидел - к моему восторгу - хозяйскую дочку во всей её юной красе (заметили, я начинаю говорить чуть ли не стихами?). Но не думайте, что всё было, как в старых романах или романсах: "Её он увидел случайно!" Увидел её я специально, с желанием и слабостью в коленках... И именно тогда, наверное, понял, что выражение "кровь с молоком" - это про таких, как она. 

Нейхаузен, Джек
№266 Oct 2026